23 декабря 2020

Плач по Корее

> Роман Хе

Сахалинский писатель, бард и переводчик, член Союза писателей России, автор нескольких книг. Осенью 2020-го вышел свежий номер тихоокеанского альманаха «Рубеж», в который вошла подборка его стихотворений, а также переводы поэзии с корейского языка.
Сегодня мы публикуем несколько старых его поэтических работ, читая которые, слышно, как падает снег.

***

Я такой же, как в детстве.
Во мне
колодезь слез удивления, восхищения, любви!..
Только на дне –
камни.

***

В конце тридцатых годов прошлого столетия по городам Кореи возили несчастного двухголового мальчика. Мой старший брат с годовалым братиком на спине целый день бродил за повозкой по городу, забыв о том, что ему запрещали надолго уходить со двора…

Услышав от мамы эту историю, я спрятался на чердак и долго плакал там, в одиночестве и темноте. Быть может, тот несчастный ребенок — я?..

Мне жаль лошадку, которая везет меня, жаль скрипящую повозку, на которую меня посадили, как заморского зверька. Глядя в лица людей, я ищу у них сочувствия и понимания, а они смотрят на меня с любопытством, не ведая, что творят. Вдруг в людской толпе я замечаю отрока — своего брата, за спиной которого плачет малыш.

Боже мой, как я благодарен жизни за то, что он плачет, за то, что плачу я — тихо, как загнанный в угол случайно залетевший воробышек…

Спасибо Тебе, о Боже, за то, что ты создал нас умеющими плакать. В этот миг я полюбил весь род людской…

Куда укатилась та повозка? Где сейчас тот малыш, молча плачущий под синим куполом неба? Как часто мы бываем в жизни равнодушно глазеющей толпой, и как редко в нас плачет ребенок, из слез которого вырастает белый цветок.

Снега, небо и собаки

(«Сахалин P.S.» № 18)

Снега, снега… Глубокие сказочные сахалинские снега…

В безымянном доме возле японской печки, глядя в маленькое пространство, надышанное мною на завьюженном окне, я кувыркаюсь со своими любимыми собаками в безмятежно голубом небе с белыми сугробами облаков. Клубясь в звездной купели, еще до своего рождения на этой земле, я вместе с ними смеялся и тявкал…

Вглядываясь в их вечно влажные глаза, я блуждаю по закоулкам мерцающего пространства и плачу от горя и страха, видя, как мои соплеменники, по древнему обычаю, забивают несчастных собак для пиршества и разжигают первобытные костры. Но в бездонных собачьих душах нет места обиде и мести. Утешая меня, они навевают счастливые, трогательные мгновения нашего общения на земле…

Мои милые собаки! Вы до сих пор гуляете в затерянных теплых переулках моей памяти. Следом за вами и я возвращаюсь в тот райский возраст, когда я еще понимал язык зверей, птиц и цветов. Снова, тайком от родителей, я сплю с вами, вдыхая ваш сладкий молочный запах… Мой Белолобый, не звонарем ли ты стал в том сказочном мире, откуда мне улыбаешься? Я снова весело смеюсь, вспоминая твой заливистый лай. Так звонко не умеет лаять ни одна собака на свете…

А ты, пушистый черный Мухтар, не признававший собачью конуру? Ты всегда спал зимою в снегу. Однажды я выполз из дома после пурги и, утопая в сугробе, стал громко звать тебя, испугавшись, что ты задохнулся под снегом. Надо было видеть, с каким счастливым видом ты вылезал из-под снежной шапки, довольный тем, что смог меня напугать…

Сергей Хе, «Щенок», карандаш

Алый, ты был самой настоящей любопытной Варварой! От твоей забавной мордочки можно было умереть со смеху! Помнишь, как ты заглядывал в наши окна, а однажды залез на забор и, как курица на насесте, стал с интересом наблюдать за шумными соседями в беседке? Подобные штуки ты выделывал до тех пор, пока, в конце концов, потеряв равновесие, не свалился в соседский огород, едва не задохнувшись от натянувшегося ошейника…

В тот страшный день я вернулся с лесной прогулки, и сестренка со слезами рассказала, что приходили дяденьки, которые на их глазах забили Алого. Младший брат Мен Де от бессилия и ужаса кричал на них и плакал…

Да, мы были такие разные, хотя жили в одном городке, говорили на одном древнем языке, жили в похожих японских хибарах, грелись у одного костра в пещере, где нарисованы летящие вдаль бизоны…

О, сколько нужно нам, каждому из нас, выплакать в этом необъяснимом мире, озаряя друг друга счастливыми мгновениями, наполненными теплым мерцанием, чтобы приблизить тот рай, где все живое возлюбит друг друга!.. А этот путь так долог, и дай Бог каждому из нас пройти свой, пусть крохотный, но тернистый отрезок на этой стезе…

Автопортрет со школьной партой

Самым странным существом в моём детстве быт школьная парта. Она жила в нашем доме сама по себе, независимее домашней кошки. Когда-то парту списали, и отец притащил её домой, чтобы дети делали за ней уроки, но, насколько я помню, никто из нас ни разу не использовал её по назначению. Только зимою время от времени мы тревожили парту: на неё залезали, чтобы заглянуть на полочку, где покрывались мхом колобки варёной сои, из которых мама готовила пасту. Я испытывал к парте необъяснимую тягу. Я не знал, сколько ей лет, и мне казалось, что она существовала всегда. Поверхность парты лоснилась от налёта волшебного времени, в котором уснули белые аисты и бантики девочек-первоклассниц в День первого сентября. Я был влюблён в белых бабочек, прилетавших на волосы девочек с волшебной лужайки, где спала моя фея. Я ощущал, как из глубины времён веет свежий ветерок, словно чистый океанский гул ракушки, которая просилась ко мне на ладонь с тёплого берега Татарского пролива, где я пропадал целыми днями. А дни были огромные, и мне казалось, что я никогда не вырасту.

Воспоминания о школе

Где же вы нынче, мои учителя?! Жизнь стремительно вертится, словно разноцветный глобус, подгоняемый самым шальным учеником нашей школы Хенвоном, от которого плакали многие из вас. На дворе уже двадцать первый век, но всплывают из глубины памяти ваши лица, раздаётся медный звонок, возвещающий очередной урок, и мы, окунувшись в шумную школьную жизнь, становимся добрее, мудрее и чище…

Учитель литературы

У учителя литературы Ли Дю Бона было вкусное прозвище – тидими. Действительно, лицо его напоминало только что снятый со сковороды блин такое же круглое и улыбчивое. На каждом уроке учитель рассказывал нам сказки, героями которых были мы сами. Он создал в школе литературный кружок, куда многие ребята стали приносить свои творения. Ему нравились мои стихи. Он верил в моё литературное будущее. Много лет спустя мы случайно встретились в бане. Угостив меня пол-литровой кружкой лимонада, он с гордостью сказал продавщице: «Вот он, – поэт!..»

Давно уже нет на этом свете моего любимого учителя, но и в том мире он продолжает, наверное, сочинять свои добрые сказки, одному из героев которой, быть может, он дал моё имя…

Зеркало

Однажды я случайно разбил зеркальце старшего брата. Ох, и досталось мне от него за это! Собирая осколки, я вдруг улыбнулся сквозь слезы, и рядом вспыхнуло целое созвездие моих улыбок!.. Так и собирал я веселые осколки, смеясь и плача, смеясь и плача…

Желание

Каждое утро просыпаюсь от всплеска и удивляюсь: как долго я клубился в Млечной реке, бормотал в мире мальков, птиц, звезд, цветов. Просыпаюсь прозрачным ребенком и ощущаю, как пульсирует во мне жизнь – горсть света, солнечный зайчик, пущенный Творцом из пространства, где время никуда не исчезает, а сияет золотистым берегом моря, где я откапываю для моей единственной принцессы, Златовласки, скрытые в глубине мокрого, прохладного песка замки сказочного города, существующего в душе моей с глубокой древности, где я брожу по узким улицам, пуская волшебным зеркальцем солнечные зайчики, участвую в этой извечной забаве божественного бытия…

Художник

Художник одиноко бродил по улицам города. Я никогда не видел его картин, но мне казалось чудом, что кто-то в нашем городке рисует этот, пропахший морем, солнечный мир. В дождливую погоду он ноет развевающийся на ветру длинный брезентовый плащ. Глядя на танцующие в лужах пузыри, я думал о том, что ночью он, наверняка, будет рисовать эти прозрачные пляшущие шарики! Быть может, он нарисует меня, пускающим из самой жёлтой в мире соломинки мыльные пузыри или бродя¬щим на ходулях по небу, заполоненному моими солнечными зайчиками. А может быть, он нарисует мою девочку-принцессу, спящую на одуванчиковой лужайке с личиком, испачканным цветочной пыльцой, словно она только что вернулась с индийского праздника цветов – усталая и заснула на миг, забыв рядом венок, словно косу Златовласки.

Трубач

Я часто видел этого странного человека сидящим на скамеечке у открытых ворот гаража городской пожарки, где он работал пожарником. Лицо его, страшно обезображенное ожогом, пугало меня. Случайно встретившись с ним на улице, я всегда перебегал на другую сторону…

В один из тёплых летних вечеров, вместе с другими мальчишками, плотно прижавшись к штакетнику танцплощадки городского парка, я наблюдал за танцующими, среди которых были и мои сёстры, тайком от отца бегавшие на танцы. Под незатейливую музыку кружились пары, звучали весёлый смех и гомон молодежи. Внезапно ночное небо зазвенело мириадами звёздных колокольчиков, и в прозрачном воздухе возник нежный и пронзительный голос трубы. В руках неведомого мне музыканта она смеялась и такала, ликовала и пела. Придвинувшись к сцене, я увидел стоящего в луче прожектора трубача и неожиданно узнал в нём страшного пожарника. Запрокинув голову в звёздное небо, пожарник вдохновенно исполнил на трубе мелодию песни «Весенний день», и в этот миг лик его был прекрасен.

На следующий день я вышел на улицу. Как обычно, он сидел на скамеечке у ворот гаража. Я подошёл поближе и несмело заглянул в его обожженное лицо. На меня смотрели светлые, похожие на две капли голубой прозрачной воды глаза, и они мне улыбались…

Автопортрет с тысячами нитей

Как в стародавнее время кручу на полу картонную юлу, любуясь тем, как она превращается в крохотную планету, на которой царит вечное лето. Небо, под которым я бегал с восторгом, сияет надо мною и ныне. Там живёт мой друг Енхан, с которым мы копим деньги на зеркальные очки от солнца…

В тот длинный день мы играли найденными на чердаке японскими монетами в «чику», а после катались, вцепившись в кузов машины…

Потом Енхана не стало. Мне было странно кланяться ему так же, как я кланялся своим предкам в поминальные дни. Хотелось выйти в чистое поле и запустить в плачущее небо тысячу восторженных воздушных змеев, и с тысячами трепещущих на ладони разноцветных нитей бежать, бежать, чтобы не заплакать…

Басё

Сидит мудрец над тихим прудом, на руке
порхает бумага, где
незаконченное хокку…
– Сколько веков ты здесь сидишь, старик, –
удивляются прохожие, – давно бы
закончил трехстишие!
Прохожие уходят в небытие…
Другие на смену идут…
А он сидит и ждет мгновение,
потерянное
в детстве.

* * *

В миг,
когда ракушка не гудит,
в миг,
когда любимая не любит,
в миг,
когда солнце не греет,
не разбивай ракушку,
не забывай любимую,
не сердись на солнце –
сердце свое проверь.

«Автопортрет с тысячами нитей»
Источник: «Корё Сарам»