30 сентября 2016

Люди восточного Лукоморья

Воспоминания об экспедиционных встречах с ороками


Валерий Косарев
В гостях у журнала журналист и писатель, ученый, кандидат исторических наук, исследователь истории и этнографии островного региона Валерий Косарев. Состоит в научном сообществе Южно-Сахалинска, живя в Кишиневе. Предлагаем читателю его уникальные воспоминания об одном из самых малочисленных народов не только на Севере, но и вообще в мире.

С благодарностью к тем, кого уже нет: к моему учителю, профессору Чунеру Михайловичу Таксами, информаторам и друзьям Мицигаро Ямакаве, Федору Соловьеву, многим другим, и, конечно, светлой памяти валовского оленевода Николая Соловьева посвящаю.

Ч. М. Таксами, Н. М. Соловьев, Ямакава, Федор Соловьев

Вкратце об орокской проблеме

Этнографы знают: есть много народов, про которых говорят, что они – загадка для науки. Мне, посвятившему много лет изучению айнов, это тоже известно. Но я давно понял, что то же самое можно также сказать о происхождении едва ли не всех народов Земли; близкий нам пример – формирование славян, восточных славян и собственно русских. Антропологическое происхождение и этническая история нивхов также не осмыслены сколько-нибудь удовлетворительно. Но сейчас речь об ороках, исконных и искусных оленеводах, которых долго называли орочёнами и даже на государственном уровне путали с орочами.

Это один из самых малочисленных народов не только на Севере, но и вообще в мире. К концу XIX – началу XX вв., по «Сахалинскому календарю» и другим источникам, их числилось, при весьма неполном учете, от 750 до 800 человек. В XX в. их число неуклонно уменьшалось, и менее чем через 100 лет осталось около 300 человек, включая детей (прежде учитывались только взрослые).

Ороки-ультá – типичный народ-загадка во всех отношениях. Ученым неясно, ни откуда ороки появились на острове и как оказались на его восточном побережье, ни их антропологическая суть, ни родственные связи с соседними народами; нет ясности и в отношении их языка, отнесенного к южному ответвлению тунгусской ветви тунгусо-маньчжурской группы, входящей в алтайскую семью, но имеющего и явные признаки языка северного ответвления.

А взять хотя бы то, что с ороками связано несколько этнонимов. Складывается впечатление, что эти названия указывают на родство ороков и с ульчами, и с нанайцами, и с орочами, и с орочёнами – группой эвенков, расселившихся от Байкала до Приамурья.

Слово «óрок» по происхождению айнское (орóхко), ввел его в оборот Л. И. Шренк. Сами же ороки неохотно им пользовались, даже когда название утвердилось и в русском, и в других языках. Еще в 1980-е годы они привычно говорили о себе: орочён, орочёнка, настаивая на такой записи в метриках и в паспортах. Это тоже странно, так как этноним «орочёны» принадлежит ряду групп эвенков, но вовсе не тем, что перебрались на Сахалин во второй половине XIX века. Сужу, в частности, и по мифам, приведенным в бесценной книжке Семена Надеина, валовского эвенка-сказителя, которая была издана благодаря стараниям этнографа В. Туголукова. В частности, в пересказах Надеина фигурирует Средняя земля (Дулúн-бугá), вероятно, прародина эвенков далеко на западе от Приамурья и Сахалина, с которой, поясняет Надеин, начинаются «все эвенкийские сказы». Это самый древний слой мифологии и эпоса. Но по книжке можно понять и то, что сахалинские эвенки пришли на остров с земель, прилегающих к Приамурью с севера, где высятся хребты Джугджур и Джугдыр, текут реки Алдан и Учур и где эвенки живут издавна и доселе вперемешку с эвенами.

Я убедился, что и сахалинские эвенки орочёнами себя не называют, скорее откликнутся на старинное «тунгус», а при упоминании слова «орочён» кивают на ороков. А ороки признали этот этноним за собой. Почему? Неясно. А еще с «орочонами» связано крупное недоразумение советских лет, когда во Всесоюзных переписях они фигурировали как «орочи», что запутало статистику и орочей, и ороков.

Иллюстрации: ороки в прошлом

Это еще не вся путаница с орокскими этнонимами: в исследованиях фигурирует их якобы самоназвание «нáни», единое с нанайским; я сталкивался с такими суждениями, принадлежащими и самим орокам, но это относится к южной группе ороков, расселенной в Поронайском районе, близ залива Терпения. К слову, разделение крохотного народа на две сильно отличающиеся группы тоже не имеет внятного объяснения. При том, что этноним «нани» как бы объединяет ороков с нанайцами (или объединял в прошлом), по образу жизни это совсем уж разные народы: всё существование ороков связано с оленеводческими занятиями, а нанайцы к оленеводству никакого отношения не имеют.

В 1980-е годы, на которые пришлись три мои экспедиционные поездки на Северный Сахалин, среди ороков уже приживалось название «ультá/уйльтá», которое затем было объявлено их подлинным этнонимом и утверждено законодательно.

В антропологическом отношении ороки отнесены к байкальскому типу североазиатской малой расы. Но и эту данность следует воспринимать с оговорками, так как «чистых» расовых типов среди ороков, как и у всех малочисленных народов Приморья, Приамурья и Сахалина, безусловно, нет. Я бы не исключил, что байкальский антропологический тип у ороков не первичен, а привнесен через контакты с эвенками – бесспорными носителями, притом наиболее чистыми, этого расового облика. А в расовой подоснове ороков возможен палеоазиатский тип. Среди ороков я встречал индивидов, по внешности более или менее сходных и с эвенками, и с нанайцами, и с нивхами, и даже с айнами. Среди эвенков, по-моему, такого разброса нет, а вот у нивхов он обычен. В последние годы японские и российские антропологи нашли ряд свидетельств в пользу того, что предки ороков были давними аборигенами Сахалина и относились к типу так называемого «охотского человека» – древней народности Сахалина и Хоккайдо.

У ороков исторически прослежены халы (родовые группы), совместные с соседними народами, в том числе с нивхами и айнами, как и у нанайцев Амура, – у тех есть роды, основателями которых считаются айны, нивхи, ульчи, орочи, удэгейцы и эвенки. Кроме того, ороки перемешались с эвенками, отчасти с негидальцами, с немногочисленными сахалинскими якутами, а в послевоенный период XX столетия – с нанайцами, в конце 1940-х гг. приехавшими на Сахалин по оргнабору. И это не считая японцев, корейцев, русских и других пришельцев с «Большой земли».

Портрет и обложка книги Надеина

Из материалов Шренка, Штернберга, Пилсудского и других ранних исследователей Сахалина известно, что обычными гостями на острове, наезжавшими с промысловыми, а еще чаще с торговыми целями, были ульчи (тогда их называли ольчами или мангунами). Бесспорно смешение, а отчасти и происхождение какого-то числа ороков от приамурских ульчей. Б. Пилсудский сообщает о родовых преданиях ороков на этот счет и упоминает ульчей, живших в начале XX века среди ороков, породнившись с ними 2. Сами ороки этноним «ульта/уйльта» часто произносят как «ульча» (звучит отчасти как «ульця»); когда я просил кого-либо объяснить, откуда взялось это их название и что оно означает, одни упирали на то, что происходит оно от «улá», «уля», по-орокски «олень», а другие упоминали ульчей. Именно у ульчей тоже прослеживается этноним «нáни».

Чего мне не мог объяснить никто, – это появление кажущегося излишним звука «й» в названии, происходящем от «уля/ула». Вообще вся эпопея с присвоением орокам этнонима «ульта/уйльта», на мой взгляд, довольно нелепа, подозрительна и выглядит очередным навязыванием им чуждого названия. У большинства соседних малочисленных народов самоназвания переводятся как «человек», «люди», «народ», а этнонимы по их занятиям или другим культурным особенностям обычно даются другими племенами. Так, этнонимы «áйну», «нúвхгу» означают именно «человек», чукотское самоназвание «луораветлáн» означает «истинный человек», и, что существенно в данной теме, «нáни» у нанайцев значит «местный человек», «человек (этой) земли».

Хотя некоторые ороки считают себя близкородственными ульчам, однако это довольно различающиеся этносы; стоит указать хотя бы на то, что ороки, судя по всему, исконные и изначальные оленеводы, а ульчи, как и нанайцы, – типичные рыболовы и ихтиофаги (люди, питающиеся рыбой), схожие по образу жизни с нивхами. По гипотезе Л. Шренка, некогда было единое племя, жившее по левому берегу Амура и севернее, но потом часть его откочевала на Сахалин и сохранила оленей (это ороки), а часть по каким-то причинам их потеряла (это ульчи) и перешла на типичный образ жизни обитателей Амура.

Считается, что этноним «ульта» служит маркером, признаком, отличающим ороков от эвенков и других северных тунгусов. Суть в том, что «орóн» (олень), фигурирующий в названии «орочён», – слово эвенкийское, а по-орокски олень – «ула», и отсюда «ульта».

Сходство антропологических типов – айн, нивх, орок

Если искать этносы, к которым ороки наиболее близки по базовым чертам культуры, то это (естественно, помимо эвенков) негидальцы (нéгда, самоназвание – элькáн бэйэнúн). Если не считать некоторых малораспространенных гипотез, есть одна приемлемая теория – Шренка, уже упомянутая, по которой ороки мигрировали на Сахалин с территории севернее Амура, то есть из ареала негидальцев, в частности, с реки Амгунь. А там – зона между нанайцами и ульчами на юге и эвенами на севере. С эвенами, насколько я могу судить, у ороков сходства куда меньше, чем с эвенками; что же касается нéгда, то бросаются в глаза различия в языке, ибо негидальский язык относится к северной группе тунгусских, а орокский, как сказано, – к южной. Увы, в рамках этого очерка мне будет не под силу внятно обозначить все загадки ороков-орочёнов-ульта/уйльта, к тому же задача моя, обозначенная в заголовке, иная. Так что ограничусь высказываниями по поводу орокских этнонимов двух авторитетнейших моих информаторов: на юге это был Хома Окава из пос. Сачи (остров Южный в черте Поронайска), орок, 1913 г. рождения, а на севере – Н. М. Соловьев, негидалец из сел. Вал, 1915 г. рождения. Вот мои дневниковые записи.

«Я спросил, какое самоназвание ороков – ульта или нани, как у нанайцев. И старик объяснил мне это частое среди этнографов недоразумение. Язык ороков и нанайцев схож. И по-нанайски, и по-орокски «нани» значит «здешний», «местный», т. е. туземец. Так что и нанайцы, и ороки часто называют себя этим словом. Но это не этноним, по крайней мере для ороков. «Орокский и нанайский – один язык, – говорит Хома. – А у эвенков совсем другой язык». Володя Окава (сын Хомы), добавил: «Старики всегда говорили, что мы – ульта». На это Х. Окава смолчал, но мне показалось, что он иронически хмыкнул.

А Н. М. Соловьев мне говорил следующее:

«От Некрасовки до Амгуни, где живут негидальцы, 100 км. Связи поддерживались давние. Кто приезжал с материка, того называли нани (на – земля, материк)». Отсюда, пояснил он, недоразумение с самоназванием ороков – ульта они или нани 3. Из его объяснений получается, что любого выходца с материка, в том числе и негидальца, можно назвать нани, и таким образом, для ороков это не этноним, тем более не самоназвание.

Я встречал лишь одну смешанную негидальско-эвенкийско-орокскую семью – в селении Вал, где ее глава, упомянутый Николай Михайлович Соловьев, чистый негидалец, был признанным патриархом северного оленеводства, да и вся его семья пользовалась очевидным авторитетом и в поссовете, и в поселковой общине. Кстати, Семен Александрович Надеин по матери тоже был негидальцем, а по отцу происходил из эвенкийского рода Дер, который основали якуты. Думаю, на острове негидальцев или их потомков было еще меньше, чем якутов; собственно, речь может идти об отдельных лицах, а не хотя бы о десятках индивидов. В областных переписях они не фигурируют.

***

Отправляясь в первую экспедиционную поездку летом 1983 года, я был совсем не подготовлен к работе среди ороков. Конечно, я знал, с какими народами предстоит встретиться и работать, и постарался восполнить свое незнание. Ближе всего мне была, разумеется, этнография айнов, которых, естественно, я не встретил, за исключением двух-трех дальних потомков от смешанных браков, не имевших понятия об айнской истории и культуре. Многочисленные труды по нивхам, начиная с работ Штернберга и Пилсудского, и наставления моего научного руководителя, Чунера Михайловича Таксами, помогли как-то элементарно приготовиться к полевой работе среди этого народа, и начинать ее мне было сравнительно легче еще и потому, что в нивхской среде я вел исследования под его прямым руководством и контролем.

С ороками же получилось так, что первые знакомства с представителями как южной группы, в Поронайском районе, так и северной, в поселке Вал были обе схожи с падением в воду щенка, не умеющего плавать.

Начну я не с начала, а с воспоминаний о встрече с информаторами «на Валу».

Часть вторая. Вал: как я не добрался до совхозного стада

Был август 1983-го. Из Ноглик я прилетел в поселок Вал вертолетом, представился в исполкоме поселкового совета и направился в дирекцию валовского отделения единого к тому времени совхоза «Оленевод», слитого с другим отделением, на западном берегу, в поселке Виахту. Кажется, большей административной глупости, чем такое «укрупнение», и представить трудно, но я не сразу это понял. Руководством отделения я был принят с вежливой настороженностью, скрываемой за готовностью оказать всяческое содействие. Но никакого содействия я не получил, а позже (слишком поздно) удалось выведать, что негласным распоряжением я был определен в разряд «невпускных» – всем строжайше не велели возить меня в оленьи стада и даже сообщать мне, где они находятся.

Старик Евгений и Олень

Уточнив список и адреса возможных информаторов, я посетил пару домов местных жителей. Во втором доме случилось задержаться, я узнал кое-что полезное, но к вечеру, когда семья расселась за телевизором, упрашивая меня не уходить, ибо после программы «Время» предстояло чаепитие и продолжение беседы, – я вышел во двор в настроении довольно унылом. Тут и началось.

Едва успел выкурить сигарету, как во двор вошли, ведя в поводу трех оленей, два молодых человека. Это были Василий Николаевич Соловьев (младший сын Николая Михайловича) и еще один орок. Как потом оказалось, его тезка – Василий Анатольевич Михеев. Я удивленно разглядывал их. Трудно было подобрать более контрастную пару: у Василия Соловьева редкостные для представителя северной народности габариты – столь же высок, сколь широк в кости, а его спутник выглядел, мягко говоря, субтильным. Для сравнения: В. М. Соловьев выше меня на голову, а В. А. Михеев – ростом чуть ниже меня.

Они тотчас же спросили, верно ли, что я – «этнограф из Ленинграда». Вторым их вопросом было: правда ли, что я хочу попасть в стадо. Я ответил утвердительно.

– Ну так едем, – не терпящим возражений тоном сказал Соловьев.

Тут я, призванный изучать оленеводов, нутром почуял, что сам становлюсь объектом исследования, а вскоре выяснилось, что еще и эксперимента.

– Прямо сейчас? – осведомился я. – Время-то к ночи, а до стада, говорят, далековато.

– Что, никогда не ночевал в тайге? – последовал встречный вопрос.

– Хорошо, но надо минут пять – собраться.

– Да, но ты же, наверно, на олене-то не ездил? – напомнил Михеев. По голосу я понял, что он не совсем трезв.

– Ну, на олене не ездил, так ездил на лошади, – соврал я.

– Олень – не лошадь, – сухо возразил Соловьев.

Семья Соловьевых и Хома Окава

Короче, мне объяснили, как запрыгивать на оленя, дали ты’юн – это посох такой, им отталкиваются от земли, заскакивая в седло, а в пути понукают оленя, похлопывая по бокам. На левую руку наматывается силмá – уздечка. Соловьев строго объяснил, почему «олень – не лошадь»: позвоночник у него слабый, так что седло укрепляют ближе к голове, почти на плечах оленя, вспрыгивать надо, ухватившись за переднюю луку седла и ни в коем случае не давя на спину. В дальнейшем я всегда норовил, вызывая насмешки пастухов, найти какой-нибудь бугор, камень, пень, чтобы легче взобраться в седло, иначе надо задирать ногу под углом более 90 градусов, и я с первой же попытки изрядно растянул связки, которые еще долго болели.

Экспериментом были испытания, которым меня подвергли в этот вечер и заполночь. Началось с того, что оленя мне дали упрямого и брыкливого; через день, подумав и сменив отношение ко мне на более милостивое, Василий Соловьев дал мне другого оленя, спокойного и медлительного, по кличке Море Зовет, а моего отдал Михееву.

А первый, не в меру норовистый зверь, ловко скинул меня, когда мы перебирались через высокую железнодорожную насыпь; я загремел под откос с двумя фотоаппаратами, набором объективов и магнитофоном. Еще раз зловредное животное сбросило бравого седока в дренажный ров, когда мы въехали в редкую тайгу, представляющую собой перелески с обширными полянами, волшебно сияющими серебром ягеля. Хорошо, что ров была изрядно завален буреломом, они бывают глубиной до двух метров; тем не менее по пояс я вымок насквозь, и первым делом, крепко выразившись в адрес оленя и оленеводов, стал выливать воду из сапог. Оба орока искренне веселились. Смеркалось, над деревьями появилась румяная луна. Вид ягелевой поляны в окружении хвои был изумителен.

Валерий Косарев на олене, Василий Соловьев и лайка Пальма

– Ты, однако, замерзнешь, – заметил Соловьев. – Надо греться… А у тебя, небось, выпить-то нет?

– Вы же меня так торопили, что я даже и в магазин не сходил, – смутясь, напомнил я.

– А, что с тебя взять… У нас есть. Васька, доставай.

Из переметной сумы (намбá называется) появилась бутылка вермута емкостью 0,8.

– А стаканóв-то нету, – язвительно заметил Михеев.

– И что? – в тон ему отозвался я.

– Так из горлá ты, небось, не умеешь…

– Не умею… Но попробую, – тут я понял, что есть шанс проучить их.

Мне дали пить первому. Я уверенно выбил пробку, сделал вид, что тщательно отмеряю пальцем, где будет полагающаяся мне треть емкости, запрокинул бутылку… и вернул пустую более чем наполовину. – Извините, не рассчитал.

Тайга, ягель

Они покрутили головами, оценив мое умение «пить без стаканá».

– Теперь бороться будем, – заявил Соловьев. Идея не понравилась не только мне, но и Михееву, но спорить не приходилось. Мне объяснили особенности национальной борьбы мотó: берутся за туго затянутые пояса, подножек и подсечек делать нельзя, в остальном – вольный стиль. В одно мгновение Соловьев кинул меня через голову и уложил на ягель.

Имея скромный опыт в каратэ, я был знаком и с некоторыми приемами дзюдо, но случай с Василием являл известную истину: «против лома нет приема», – он был этак килограммов на двадцать пять тяжелее меня.

– Ладно, – пробурчал я, вставая. – Это с непривычки.

– Теперь с ним, – приказал Соловьев.

Момент был предельно ответственный, от него всё зависело. Проиграть я не имел ни малейшего права, поэтому через полминуты возни и пыхтения Михеев лежал среди ягеля. Соловьев торжественно снял с него пояс с висящим на нем ножом в ножнах и опоясал меня. Так с ним я проходил все время «на Валу», но, уезжая, вернул вещь владельцу.

Появилась вторая бутылка вермута, а разделавшись с ней и забыв, что такое холод, мы отправились дальше. Я уже чувствовал себя в седле увереннее, не напрягался и не боялся упасть, и хотя падать пришлось еще дважды, но было уже мягче. Мы чувствовали себя друзьями. Вскоре между крон лиственниц показался залив Чайво.

Медведи Сахалина

– Где же стадо? – спросил я, узрев на песке палатку, шалаш и лодку.

– Эге, до стада еще далеко… – отозвался Соловьев.

– А здесь что?

– Здесь рыбалка. Надо же едой запастись, а?

Место это называется Мезгýн, слово явно нивхское. Далее я знакомился с обитателями «рыболовецкого стана»; ими были старик с пожилой, но не старой еще женщиной, он орок, а она нивхинка. У моих друзей нашлась еще одна бутыль вермута, а у рыбаков – водка. Выпив, нивхинка вспомнила старое поверье, что нивхи родились от лиственницы, а ороки от березы. Поэтому у нивхов смуглая кожа, а у ороков светлая.

Через час Михеев спал, а мы с Соловьевым сели в лодку и поплыли по мелководью к ставным сетям.

У сетей он поощрил меня рыться в ячеях и вынимать попавшую в них горбушу, и пока я это делал, упал густой туман, а Соловьев тоже уснул на корме лодки непробудным сном праведника, успешно завершившего все свои дела. Ситуация создалась интересная: вокруг сплошной кефир тумана, моего спутника разбудить невозможно, куда плыть, я не знаю, на крики никто не отзывается – то ли спят, то ли туман гасит звуки. Между тем я гребу и чувствую, что здесь какое-то течение, и фантазия рисует картину: нас выносит в открытое море, и тут, по закону подлости, начинается шторм, а лодка изрядно дырявая, я из нее уже отчерпывал, пока плыли к сетям, и… далее моя фантазия иссякла, а на ее месте возник страх. Но всё обошлось благополучно, и это было мое последнее испытание. Эксперимент закончился, началась нормальная работа этнографа в поле. Наутро мы отправились далее, но оказалось, что по дуге возвратились опять же в Вал, где у двух Василиев, конечно же, были неотложные дела, связанные с совхозной кассой и магазином.

Пастухам вторую неделю обещали выдать зарплату, но не выдали и на этот раз. Тем не менее следующие два дня они пьянствовали, а я разрывался между визитами к жителям поселка, в основном весьма преклонного возраста, и поисками своих новых друзей, бесплодно упрашивая их выполнить обещанное – доставить меня в стадо, где я хотел встретиться со старшим поколением оленеводов. Моим надеждам не было суждено сбыться, но я обрел по крайней мере два ценнейших знакомства: с Николаем Михайловичем Соловьевым, 1915 года рождения, и его сыном Федором, 26 лет отроду. Блокнот заполнялся разрозненными сведениями; вечерами я ломал над ними голову, писал дневник и раздумывал, как привести в систему исследования, прикидывая, с кем еще встретиться и о чем спрашивать.

Рисунок Федора Соловьева

За какую-то провинность Федор был временно отстранен от пастушеской работы и ему приказали красить трубы газопровода, который тянули из уже газифицированного поселка нефтяников и нефтеразведчиков, – а он был к тому времени раз в пять больше, чем старый оленеводческий поселок. Федор среди молодого поколения оленеводов оказался самым ценным моим информатором, от него я узнавал много интересного и важного, и это потом помогало в беседах со старшими; многое удавалось до подробностей уточнить у Николая Михайловича, его сестры Веры Михайловны и других жителей. Николай Михайлович тогда болел и проводил время, то лежа, то сидя, дома. Мне он был несказанно рад, я ему – тем более; к тому же проведать его то и дело захаживали соседи и родичи, так что круг знакомств ширился. Наезжали и зрелые пастухи из стада; побеседовать с несколькими из них удалось, но от расспросов, где сейчас олени и как туда попасть, они уходили.

Поселок Вал стал по-советски устраиваться после 1930 года. Прежде на его месте было селение Вале, в котором жили и ороки, и эвенки, а когда-то это было стойбище территориальной группы валуннéне; основу составлял род Валеттá, как меня уверяли, изначально айнско-орокский. В Вале я, не ожидая, то и дело сталкивался с рассказами об айнах, живших здесь прежде; рассказывали о древних айнских могилах вокруг и даже в окрестностях Ноглик. А в тайге здесь часто находят остатки старых стойбищ, тоже будто бы айнских; и, как рассказывал Федор и подтверждал Николай Михайлович, это не древние, доисторические стоянки, а селения, возможно, вековой давности или моложе.

Федор Соловьев для доказательства принес мне найденные на таком старом стойбище – место называется Тэпаýнэ, это к югу по побережью, у мыса Арвал’ыш, там, где старый маяк стоял, – голубые бусы и подарил мне их целую связку. Кроме того, он показывал другие изделия, найденные им в разное время и в разных местах. Вспоминал, как во время учебы в ногликской школе-интернате они со сверстниками приносили в школьный музей разные интересные находки со старых стоянок и культовых мест…

Ожерелья голубого стекла были излюбленными у айнов, но попадали они и к нивхам, так что доказательство это ненадежное. Но в Вале всё дышало убежденностью местных жителей о былом обитании здесь айнов, и мне жаль, что текущие задачи полевой работы и та программа, которую я выполнял как лаборант экспедиционного отряда, не позволили мне побывать на руинах предполагаемой айнской культуры в таком северном месте, что мало отвечает распространенным научным представлениям. Для археологов окрестности Ноглик, Вала, Тэпаунэ и другие здешние места – перспективный ареал, ведь открытие любых стоянок, тем более айнских на севере – очень большое событие.

Федор к роду Валетта отношения не имел, будучи потомком негидальца и орочёнки из другого рода и семьи, которая прежде жила южнее. Он привел мне названия нескольких орокских родов, а также территориальной группы дахиннéне, обитавшей – до слияния мелких колхозов в объединенный валовский – в местности Дáги.

Трагическую историю сахалинского оленеводства на примере валовского отделения совхоза «Оленевод», равно как и неприглядную жизнь орокско-эвенкийского поселка Вал я вкратце описал в книге «Тропами предков меж сопок и моря: Экологический опыт и традиционное природопользование народов Сахалина» (Южно-Сахалинск, 2007 г.).

Метание маута, снимок автора, 1993 г.

Упомяну, что в первый мой приезд, в 1983 году, в село Вал занятыми здесь были 60 представителей народностей Севера, из них в оленеводстве работали 15 человек; во второй мой приезд, в 1984-м, таковых было 11 человек, а в последний приезд, в 1986 году, – девять. Взрослых жителей поселка из числа коренных насчитывалось более 220 человек, из которых свыше 120 жили, не работая, неизвестно чем и как, то есть, проще говоря, бичевали. Довелось узнать невероятную официальную цифру: с 1975-го по 1980 г. поголовье оленей на Сахалине сократилось с 12,9 тыс. до 3,3 тыс. – почти в четыре раза! В любом другом месте, в иной отрасли за такое снижение, что называется, полетели бы головы, а на Сахалине почти открыто говорили о ненужности оленеводческой отрасли – экокультурной и хозяйственной основы двух народов!

Срок командировки в Вал подходил к концу, в стадо я так и не попал. Контакты с Василием и другими вечно хмельными пастухами мало что давали, а вот встреча с Федором Соловьевым оказалась для меня бесценной. Было удивительно, сколько знал и помнил этот рядовой оленный пастух. Верхом он ездил с трех лет, помогал отцу лет с шести, постоянно живя в стаде, но в штат его зачислили только в 18 лет. Тогда же, еще до службы в армии, он убил первого медведя. В ту весну, вспоминал он, очень повезло ему с охотой на диких оленей. Ехали с отцом после бурана, наткнулись на оленьи следы – огромный табун, голов триста. Подошли к нему, старик показывает: вот этого давай, и того, и вон того. Четырех застрелил. На следующий день втроем отправились: отец, он и бригадир Анатолий Николаевич Макаров. Федор еще 12 голов добыл. А в 1978-м он убил трех медведей.

Он искусно резал по дереву, ручки и ножны для ножей его работы ценились не только в поселке, а далеко по побережью, и было много заказов от русских охотников; между прочим, денег за работу он не брал. Кроме того, Федор отлично рисовал, и однажды среди нашего разговора быстро набросал мой портрет у меня в блокноте. Еще мальчишкой научился он у Семена Надеина вырезать ножницами фигурки зверей, сложные узоры из растительности с включением зверей и птиц и другие сложные орнаменты. За какую-то секунду он вырезал из бумаги профиль оленя в прыжке, и я вклеил его в дневник.

Он рассказал мне предание о первой встрече на западном берегу орока с эвенком; предание, я думаю, может быть древнее момента, с коего исчисляют прибытие эвенков на Сахалин. Это орокская версия, хотя ситуация рисуется глазами пришельца-эвенка. Эвенк вооружен ружьем, сидит в нарте, а видит человека верхом на большом олене, который на скаку стреляет из лука по диким оленям. Эвенк удивлен видом сахалинских домашних оленей, которые прежде были куда крупнее материковых. Они с ороком знакомятся и изъясняются знаками, так как язык разный; эвенк показывает, что пришел оттуда, где заходит солнце, а орок дает понять, что живет там, где солнце всходит…

Федор рассказывал это предание дважды, а на третий раз я упросил его продиктовать текст на магнитофон. Запись прошла неудачно; Федор волновался, весь вспотел и не раз сбивался, терял нить повествования, которое раньше свободно лилось из его памяти. К сожалению, у меня этой записи нет: кассету с ней я сдал вместе с отчетами, дневниками и фотопленками в Ленчасть ИЭ АН СССР, как и полагалось.

Мы искренне сдружились с Федором, и если в этот раз он не мог вдоволь поводить меня по тайге, будучи отстранен от оленеводческого труда и переведен в разнорабочие, то в 1994 году, узнав о моем приезде, он пригнал нарту (дело было зимой), и три дня в таборе (промежуточном лагере) мы вовсю работали с ним на пользу этноэкологии ороков.

Впрочем, и в этот раз, когда до моего отъезда оставалось два-три дня, Федор плюнул на свое административное наказание, друзья привели ему и мне по оленю, и мы отправились в этот так называемый промежуточный лагерь, который пастухи называли еще биваком или табором, по-орокски – полодёк. Он представлял собой пару палаток, разбитых на возвышенном сухом месте, какие встречаются среди мари и болот, включая трясины; здесь, возле чистого ключа, среди лиственниц и кедровника, пастухи держали небольшой табун ездовых оленей и оленей-подростков, которых они приучали к вьюку и седлу. Был здесь и небольшой кораль – загон до двух метров высоты из деревянных жердей, внутрь которого оленей загоняют для пересчета, сортировки, отбраковки, кастрации и т. п.

Здесь мне показывали удивительное искусство ороков метать, ловя оленей за рога или за ноги, мáут – лассо из кожи нерпы длиной до 15 метров, рассказывали об особенностях выпаса оленей прежде и теперь. Я сначала не мог понять, как из кожи нерпы, животного некрупного, можно вырезать такой длинный кожаный шнур. Оказалось, что делается это очень просто: острым ножом кожа режется на тонкий шнур вкруговую, так что можно получить лассо и подлиннее. Разные предметы, инструменты, приспособления ороков, как и нивхов, и айнов, удивляют мудрой простотой, функциональной надежностью и на диво эстетичным дизайном. Вот, к примеру, гарпун или острога с поворотным наконечником: вонзаясь в тело лосося или нерпы, наконечник соскакивает с древка, к которому привязан кожаным шнуром, и при рывке пораженной добычи разворачивается под кожей поперек раны, так что рыба или морзверь уже не сорвется. Другой вариант остроги предполагает такой же поворот наконечника, но без отделения его от древка. Принцип кумулятивного эффекта лежит в основе действия стрелы лука. Оказывается, наконечник прикреплен к древку довольно непрочно – воткнут в его расщепление. Когда, посланная лучником, стрела вонзается в шкуру медведя или сивуча, тонкое лезвие пронзает шкуру и входит в плоть, а тупой край древка упирается в место разреза; в этот момент резкое торможение древка сообщает дополнительную силу наконечнику, который, выскочив из расщепления, глубоко проникает в тело зверя. Или еще ловушка на соболя: ее устанавливают на стволе дерева, упавшем или умышленно поваленном поперек речки. Когда зверек попадает в петлю, срабатывает противовес; дичь не только оказывается задушенной, но и падает в подвешенном состоянии в ледяную горную воду, что предотвращает ее, пока не появился промысловик, не только от расклевывания птицами, но и от разложения.

Такие традиционные know how пронизывают все хозяйственные занятия ороков. У меня создалась полная уверенность, что если бы орокам позволили вести свои дела так, как они вели его веками, то оленеводческая отрасль бы процветала, а сахалинское стадо было бы намного крупнее, нежели то, каким оно было на начало – середину 1980-х. Ведь шутка сказать: в 1983 году в валовском отделении по самым оптимистичным прикидкам осталось не более 900 голов, причем Николай Михайлович относился к этой цифре весьма скептически. А в лучшие времена, которые были, как ни странно, в послевоенные годы, в валовском колхозе (потом, намного позже, его превратили в совхоз, а затем в отделение совхоза) насчитывалось до 12 тысяч оленей.

За недостатком места я здесь прерываю записи об экспедиции 1983 года, касающиеся оленеводов Вала. «За кадром» осталось основная часть моих бесед с Н. М. Соловьевым, для которой потребовалась бы отдельная статья. Надо сказать, что, в отличие от других главных моих информаторов (это среди людей орокской культуры Мицигаро Ямакава, Хома Окава и Федор Соловьев; других, в частности, нивхских знакомых, я здесь не называю), мои контакты с Николаем Михайловичем были предельно плодотворными во всех трех экспедициях. Этому способствовало и то, что из-за болезни он был прикован к дому, и всегда был готов со мной поговорить, а я в первый же приезд, пожив пару дней в совхозной той еще «гостинице», переселился в его убогое, но гостеприимное жилище.

(Окончание следует)

Фото предоставлены автором


От редакции «Сахалин P.S.»:

Перепечатка данных материалов без ссылки на издание не допускается. Любое их использование возможно только при наличии гиперссылки на http://sakhalin-ps.ru. При полной перепечатке статьи не допускается внесение в текст изменений, сокращений и дополнений с изменением заголовка, сопровождение предисловием, послесловием или какими бы то ни было пояснениями.

НОВОСТИ

Дальний Восток / Сахалин-Курилы

12 декабря 2018 Валерий Лимаренко провел рабочие встречи с председателями правительства и думы Сахалинской области ...>> 12 декабря 2018 Глава Южно-Сахалинска вошел в список лучших мэров России ...>> 12 декабря 2018 Предложения Камчатки о совершенствовании северных льгот рассмотрели в Совете Федерации ...>> 12 декабря 2018 Кандидат глядит с плаката: претенденты на пост губернатора обещают приморцам закон, порядок и светлое будущее ...>> 12 декабря 2018 Владморрыбпорт за 11 месяцев перевалил рекордный за свою историю объем грузов - более 4,2 млн т ...>> 12 декабря 2018 Перенос дальневосточной столицы во Владивосток - имиджевая потеря для Хабаровска - спикер краевой думы ...>> 6 декабря 2018 Рыбацкими проблемами КМНС озаботились в Госдуме ...>>

В мире

12 декабря 2018 «Для нас важно качество надзорной деятельности» - Генпрокурор Юрий Чайка — о противодействии коррупции ...>> 12 декабря 2018 Дмитрий Медведев положился на сильную судейскую руку ...>> 12 декабря 2018 Почему пал главный бастион японского национализма ...>> 12 декабря 2018 Япония планирует переделать вертолетоносцы в авианосцы ...>> 6 декабря 2018 Сбербанк ограничил переводы средств по номеру телефона ...>> 6 декабря 2018 В Китай стало поступать меньше российских уловов ...>> 3 декабря 2018 Под Находкой держат 11 косаток и 90 белух — вероятно, для продажи в Китай. Зоозащитники уверены — это незаконно ...>>

comments powered by HyperComments