Люди восточного Лукоморья-2

Воспоминания об экспедиционных встречах с ороками


Валерий Косарев
Для вас, наши верные читатели, мы продолжаем публиковать уникальные воспоминания ученого, кандидата исторических наук, исследователя истории и этнографии островного региона, журналиста и писателя Валерия Косарева об одном из самых малочисленных народов не только на Севере, но и вообще в мире (начало можно прочитать здесь)..

С благодарностью к тем, кого уже нет: к моему учителю, профессору Чунеру Михайловичу Таксами, информаторам и друзьям Мицигаро Ямакаве, Федору Соловьеву, многим другим, и, конечно, светлой памяти валовского оленевода Николая Соловьева посвящаю.

Ч. М. Таксами, Н. М. Соловьев, Ямакава, Федор Соловьев

Поронайск: как я искал следы погибшего стада

Собственно, я потому начал воспоминания не с Поронайска, куда я прежде всего попал летом 1983-го и откуда через Ноглики прибыл в Вал, что в Поронайске и его окрестностях в первой экспедиционной поездке я, узнав много нового для себя, особых открытий однако не сделал, лишь начал журналистское расследование, о котором – далее. Здесь у меня было предварительное знакомство с трудом этнографа, и хотя бы за одну встречу я, по большому счету, должен благодарить судьбу; то было знакомство с молодым еще человеком, 1950 г. рождения, по имени Мицигаро Ямакава. Другие контакты мне удалось лучше наладить только во второй экспедиции, с некоторыми информаторами – во второй и третьей, а с Мицигаро (его еще называли Митей) нашел общий язык буквально с первых слов и плотно контактировал во всех трех поездках, как с Н. М. Соловьевым в Вале.

Итак, в начале августа Ч. М. Таксами отправил меня из Южно-Сахалинска, откуда начинались наши экспедиционные вылазки, в Поронайск, снабдив рекомендательными письмами, инструкциями и планом работы, включая проведение социологического анкетирования в рыболовецком колхозе «Дружба». Сам он должен был подъехать позже. Меня поселили в городской гостинице, но от нее добираться до рыболовецкого стана было далековато, и я, спросив разрешения у бригадира Николая Окавы, переселился к рыбакам. Это было звено из 11 человек, из которых только четверо были представителями народов Севера – три орока и нанаец. Я знал, что в 1950-е гг. были целиком национальные бригады (ороки, нивхи, нанайцы), даже в 1971-1975-е почти все в соседнем звене Н. Балашова были аборигенами. Теперь же у Балашова из коренных осталось лишь три орока. А приехав в Поронайск через год, в конце 1984-го, я застал такую картину:

«Бригада в сборе... Новых никого нет, ороки в прежнем составе – братья Окава, Владимир Киле, нанаец, и Фукухару (Федор) Агава, орок. На стене висит сделанная мною в прошлом году и присланная фотография моториста Юрия Яцука, 1946 г. рождения. А самого его уже нет в живых – умер минувшей осенью. Трое уволились – Елисеев, Куликов и японец Ивао Умэмия. Звено Балашова сейчас слили с этим, а рыбаки говорят, что и одному звену делать нечего – рыбы очень мало, залив Терпения стал скуден. Володя Окава, брат бригадира, с которым я познакомился ближе других, жаловался мне на плохие уловы и заработки, на то, что работать стало неинтересно, что «на острове одна пьянь, а податься некуда»

Фото автора
Владимир Окава, 1983 г.

Вот еще один отзыв: «К вечеру мы зашли к Борису Ооно, 1947 г. рождения, пос. Сачи. Он рыбак бывшего звена Балашова. Орок. Жена – Рита, тоже орочёнка, трое детей. Я спросил его, как идут дела. Он горько усмехнулся: «Дальше некуда». Всю осень прождали разрешения на подледный лов, а его дали только в декабре. Уловы каждый год хуже. Я попросил его изложить свои соображения, почему так. Он сказал: «Траловый флот забирает корюшку и навагу еще в море, поэтому рыба в малых количествах заходит в Поронай и другие реки, мало нерестится, значит, с каждым годом все меньше рыбы. Флот этот нарушает правила рыболовства – ночью подходят ближе к берегу, чем положено, почти вплотную. Бывает, рыбинспекция их ловит и штрафует, но им это до лампочки. Вообще на это смотрят сквозь пальцы, потому что улов-то в пользу государства, мол. А у нас, рыбаков прибрежного лова, нет никакого выхода, и дела нет до нас никому. Осталось всего несколько ороков и нанайцев в рыбаках, остальные – в основном уже бичи. Видимо, и нам придется бичами стать» .

Итак, я занимался анкетированием среди 11 рыбаков Николая Окавы. Требовалось узнать, по каким причинам и при каких обстоятельствах сложился такой национальный состав, включая мотивы, которые привели сюда приезжих, которых обобщенно называют «русскими». Ну, мотив у приезжих был стандартный – «длинный рубль». Между прочим, среди «некоренных» оказался чистокровный японец Ивао Умэмия, человек преклонного возраста. Он едва не прослезился, когда в просторной палатке рыбаков, расспросив других, я подсел к нему и начал: «Позвольте, Умэмия-сан...» – его, наверное, уже десятки лет так никто не величал. На следующий день, в дополнение к ответам в анкету, он принес старые японские открытки, фотоальбом и, рассказывая о своей судьбе, подчеркивал, что, поселившись на Карафуто, взял в жены орочёнку, что возвращаться в Японию не пожелал, и что их дочка нынче активно участвует в национальном орокском ансамбле Дома культуры. Я понял, что застарелая нелюбовь к японцам дает о себе знать до сих пор, и мне стало искренне жаль старика. В следующем году, как уже сказано, он уволился из звена.

Ивао Умэмии в молодости Семья Умэмия Ивао. Поронайск, 1963. Источник: Вишневский Н. В. Отасу: Этнополитические очерки. Южно-Сахалинск, 2013 год.

С анкетированием я справился быстро, Ч. М. Таксами должен был подъехать только через несколько дней, какой-либо существенной информации у меня прибывало очень мало. Общее мнение ороков и нанайцев было таково, что прежде рыбы и морзверя было много и жизнь была интересной, а теперь что ни год, все хуже и хуже. Отчего так – никто не понимал, но все отмечали оскудение и засорение природы.

Звеньевой Николай Окава, худой, хромой орок среднего возраста, единственный в коллективе непьющий, был молчалив и даже казался нелюдимым. На вопросы отвечал «да-нет», о проблемах рыбаков не распространялся. Зато я содержательно поговорил с руководителем второго звена Николаем Балашовым. В беседе участвовали еще два-три русских рыбака-старожила. Отмечу, что к аборигенам, среди которых они живут много лет, у них отношение очень уважительное, теплое и сочувственное. Я узнал, что ороки, нивхи, нанайцы просто не могут конкурировать с русскими, которые их физически сильнее и к тому же привыкли интенсивно работать по определенному распорядку. Но главное не в этом. Они высказали мнение, которое для меня прозвучало необычно: представители народов Севера не только трудно вживаются в условия новой техники и технологии, но и всячески сопротивляются им. Отсюда и их неизбежный уход из рыболовецких бригад, и нежелание заниматься регламентированным трудом. Они говорят: «Моторов много, оттого всё гибнет». И действительно, сказал Балашов, море вокруг Поронайска уже почти мертвое. Местный целлюлозно-бумажный комбинат не имеет толковых очистных сооружений, из него вытянута сточная труба в море, и в большой отлив ее видно. Нередко рыбаки вынимают невод с мертвой рыбой, – значит, был очередной большой сброс. Прежде в заливе Терпения было изобилие не только нерпы нескольких видов, но и сивуча, и морского котика, теперь даже нерпы так мало, что промышленный лов ее прекращен, а частный – под строгим запретом. Было когда-то много морского гребешка, но вылов драгами, которые буквально соскребали колонии моллюсков со дна, почти уничтожил популяцию и сообщества водорослей. Все меньше идет в реки лососевых рыб, значит, все меньше их здесь нарождается. С корюшкой и навагой то же самое – траловый флот забирает весь улов еще в открытом море.

Фото автора
Русские рыбаки из звена Балашова, 1983 г.

От всех этих тоскливых новостей меня неудержимо потянуло в Устье – селение на полпути от Поронайска к мысу Терпения. Ведь Устье – это легендарная Тарайка, когда-то самое крупное место жительства айнов, уступавшее только южному селению Маука (ныне г. Холмск). Из Поронайска вдоль оз. Невское ходил странный транспорт – узкоколейный состав, в который всяк мог сесть, проезд был бесплатный. «Самый медленный экспресс в мире», как здесь говорили, возил рабочих леспромхоза, а заодно и всех желающих. Шел он и в самом деле так лениво, что можно было на ходу спрыгнуть, нарвать саранок и даурских лилий, в изобилии растущих вокруг, и запрыгнуть в вагон.

Я вышел в Устье. Это давно ликвидированный поселок из полуразрушенных хибар, где ютились и старики, и молодежь, ороки, нивхи, нанайцы, кое-где русские, корейцы и еще невесть кто. Нищета, бытие, лишенное смысла и веры в завтрашний день. Возвращался я с тяжелым сердцем, запомнив лишь один разговор с парнем, который поразил меня внешним видом: глубоко посаженные большие глаза без малейшего «монгольского века», вьющиеся волосы, словом, типичный айн. А оказалось – нивх родом из Рыбновска, на самом севере Сахалина. Видом он был худ, неухожен, грустен, признался, что не работает и живет у чужих в одной здешней хижине. Как я понял, в Поронайске даже появляться боится: прописки нет, не работает, а если еще милиция заприметила, то все понятно...

Однако же мне более всего необходимо было встретиться с ороками-оленеводами. Владимир Окава взялся помочь, и мы пошли по поселку Южный (Сачи), по пути он повторил то, что я уже вкратце знал: что оленеводческую отрасль здесь не столь давно – в 1981-м, после катастрофического тайфуна и наводнения, наделавших много бед на Сахалине, – ликвидировали, а бывшие пастухи кто где: кто работает, а кто так... По пути нам повстречался спешивший куда-то старик Давыдов – эвенк, который всю жизнь работал в поронайском стаде. Разговор был на ходу, он успел сказать лишь, что перед ликвидацией в стаде было около 500 голов, а официально числилось до 700.

Возле домов барачного типа, в которых здесь живут почти все, мы застали несколько бывших оленеводов; среди них оказались братья Давыдовы, родственники только что встреченного старика. Я убедился, что погубленное оленеводство – больная тема здесь. Ребята говорили, что стадо вовсе не погибло, что они часто видят оленей в тайге, на склонах. «Оленей жалко. Они бегают по тундре неприкаянные, выходят к людям – и натыкаются на ружья браконьеров». Рассказывали, как просили восстановить стадо, доказывали, что это возможно, но никто и слушать не хочет. Ребята были пьяны, и было видно, что это уже привычное их состояние.

Постепенно подходили другие, и молодые, и пожилые ороки и эвенки. Во мне они видели некое приезжее начальство и изливали душу, доказывая: постепенно восстановить стадо можно, нужны только хорошие специалисты и честное дело. А они – все! – готовы снова пойти в пастухи, жить в тундре и тайге, никакого «города» им не надо, и жены тоже согласны... Это подтвердила подошедшая женщина: «В тайге лучше. Черемша, папоротник, ягоды, грибы, можно собирать и сдавать – всё прибыль. А здесь нам ничего хорошего не светит».

В совхозном стаде работали последние годы в основном молодые оленеводы, возраста до 30 лет, вот их-то и лишили специальности, дела отцов и дедов, прервали нить поколений, обрекли на тоскливый труд грузчиков да разнорабочих. Неудивительно, что многие из них пьянствуют, прогуливают – и не на лучшем счету, конечно.

Я был введен в курс дела. Кроме возмущения, возник журналистский интерес: хотелось докопаться до причин и обстоятельств «ликвидации». По всему получалось, что стадо не погибло, его попросту бросили. Удивляла смелость, с которой осуществили этот наглый акт на грани бесхозяйственности и преступления. Забегая вперед, скажу: параллельно с этнографической программой я провел, как полагается, журналистское расследование, в основном в первой и второй экспедициях, но это ничего не дало. Наступали новые времена, надвигались «перестройка и реформы», по сравнению с коими ликвидация поронайского стада, эта «Операция Ы», была лишь бледным цветочком. А вызревала тучная ягода. Ликвидировали-то в итоге крупнейшее в мире государство...

Мы наконец разыскали Мицигаро Ямакаву – Володя сказал, что «он расскажет лучше всех». Так оно и вышло. Мицигаро, бывший звеньевой оленеводов, теперь был рядовым рабочим в том же совхозе в цехе, разводившем норок. Лицом он не походил ни на орока, ни на эвенка, ни на нивха: тонкие черты лица, узкий нос, раскосые, но не тунгусские глаза и, в общем, совсем не байкальский тип. Оказалось же, что от рождения он чистокровный нивх. Но Мицигаро в раннем детстве потерял отца и мать, и его взяла к себе орокская семья – это широко распространенное явление среди сахалинских аборигенов.

Фото автора
Второй снимок Мицигаро Ямакавы

Узнав, кто я и что меня интересует, Мицигаро начал рассказ, который было трудно остановить. Должен сказать, что он глубоко понимал любые нюансы вопросов, а часто упреждал мои следующие «вводные». Он был, что называется, тонкой и сложной натурой, в то же время очень простым и искренним в общении. Изъяснялся шире того, о чем спрашивали. Ему не надо было долго объяснять суть вопроса, он схватывал на лету.

Мицигаро был вечно грустен. Оживлялся он только при воспоминаниях о детстве и первых годах в оленеводстве. Он удивительно образно мог рассказать о любом случае, который припоминал. Он пил так же, как и другие потерявшие работу оленеводы, но я видел его вдрызг пьяным только один раз, да и то спящим. Я бы сказал, что встретил в его лице на редкость интеллигентного человека, и не в том смысле, что он выделялся этим среди сверстников и земляков, – нет, он выгодно отличался умом и поведением от многих наших с вами современников, без различия национальности и социального статуса.

Мицигаро много рассказывал об особенностях южного оленеводства; выпасали оленей тогда в районе поселка Буюклы, довольно далеко от Поронайска с его постылым для большинства поселенцев островом Сачи (Южный). Совхоз «Красный Октябрь» был основан – сначала как колхоз – после войны в нынешнем Смирныховском районе, на базе еще винокуровского стада оленей. Вернее, той части стада, которую «крепкий хозяин» Винокуров где-то в 1927 – 1928-м увел с советских территорий острова на юг, в Карафуто. Мицигаро еще застал оленеводов-учителей, работавших у Винокурова.

Фото автора
Олень купца Винокурова и др.

Благодаря этому я узнал первые подробности о самом Винокурове и о его противнике, шамане Эремене. Я встречался с Мицигаро трижды, в 1983, 1984 и 1986 г., и узнал у него много интересного о жизни пастухов, оленеводстве, отношениях аборигенов с природой. Кроме всего прочего, он очень много знал о традиционном применении растений в лечебных целях.

Мицигаро Ямакава, 1950 г. рождения, нивх, 09.08.1993: «С 14 лет я стал учеником оленевода. Работал по 1969-й, до призыва в армию. После демобилизации уже не пошел работать в стадо – не хотел участвовать в его уничтожении. Прежде поголовье было крупное, здоровое, велась селекционная работа, но сменилось руководство...» Теперь, вместо того, чтобы, загнав в корали, сортировать и отбраковывать по известным критериям, стали убивать подряд, не щадя даже важенок, – неслыханное дело в традиционном оленеводстве.

Думаю, несложно понять, как было и как стало: прежде ороки держали оленей, жизнь была полна хлопот вокруг них, люди их любили и заботились о них. А животные обеспечивали их всем необходимым в жизни, так что еще на памяти стариков времена, когда, имея оленей, не нужно было ничего больше. Жизнь была наполнена трудностями, но и содержанием и смыслом. Теперешнее беспробудное пьянство народов Севера объясняется в первую очередь не отсутствием в их организме пресловутого элемента, который расщепляет алкоголь, противодействует алкоголизму и т. п., а утратой прежнего образа жизни. Самую роковую роль сыграла административная прыть, выразившаяся в укрупнениях хозяйств, концентрациях аборигенов в крупных населенных пунктах, в среде пришельческого населения, в ликвидации их национальных селений, где существовал общинный уклад и присущие ему солидарность и круговая ответственность жителей-соплеменников. В урбанизированной среде они быстро растворяются в массе «русских», усваивают худшие стереотипы поведения, теряют самобытные черты и... гибнут.

После первой же встречи с Мицигаро я разыскал Анатолия Федоровича Карпенко, который теперь был директором звероводческого хозяйства Рыболовпотребсоюза, а когда-то был главным зоотехником, потом – управляющим отделения тогдашнего зверосовхоза. Иными словами, теперь он работал в другом ведомстве, и это облегчило беседу. По его словам, в 1968-м, когда он уходил из стада, сдал 2.000 голов. А буквально через два года хозяйство довели до ручки. Как он выразился, «орудовала группа преступников». Но я вынужден опускать наиболее сильные формулировки за недоказанностью дела. Вкратце суть такова, что с начала 1970-х оленями никто всерьез не занимался, а на сильном, многочисленном стаде фактически паразитировали. Животных отстреливали для плана и «неизвестно куда»; как водится, «в области всё было схвачено». Началось с того, что разрешили отстреливать важенок, а такое разрешение могло поступить, как минимум, с главка. Далее стреляли без разбору. Пока жили оленеводы еще винокуровских времен, были дисциплина и необходимый уход за стадом. А позднее пастухи могли лишь выслеживать поголовье, которое самостоятельно бродило по тундре и тайге. Иными словами, оленеводство превратили в охоту на дичающих оленей.

«Затрудняюсь сказать, можно ли снова сформировать стадо, – рассуждал он. – Сейчас в окрестностях бродит до тысячи одичавших и диких оленей. Может быть, организовать для начала егерское хозяйство, чтобы сохранить популяцию. Сейчас можно наблюдать, как самцы сбивают небольшие кланы по 15-20 голов. Можно начать с них, а через два-три года довести поголовье до 150-200 оленей. Помнится, от стада в 1.500 голов мы свободно получали по 300 голов приплода ежегодно. И по 30 тонн мяса сдавали. То есть олени себя окупают. Вообще эта отрасль интересная и полезная. У нас и пастбища неплохие, прокормиться оленям – не проблема».

Я думал: это до какой же степени надо быть нерадивым или иметь деструктивный склад ума, чтобы погубить окупавшую себя отрасль, на которой держалась жизнь сотен людей. И ведь не желает административная голова вникнуть, понять, что совершена, мягко говоря, ошибка, и исправить ее, несмотря на мольбы ороков и эвенков.

Но, как я понял из беседы с Анатолием Федоровичем, основная сложность заключается в кадрах. Да, есть люди, уверяющие всех и себя, что готовы вернуться в оленеводство. Но в оленеводстве одних только желаний мало, в нем, как нигде, важна межпоколенная связь, непрерывная передача опыта. А она грубо разорвана. Задолго до ликвидации стада оленеводов переселили из тайги на остров Южный, в городскую черту. В тайге они жили, обеспеченные всем необходимым, в привычных им, воспроизводящих их традиционную жизнь условиях. А тут вошли в постоянный контакт с бичами, разными «маклерами», роящимися вокруг источников прибыли, будь то лосось с его балыком и икрой, или олень – источник мяса и меха. Карпенко понимал, насколько опасно это переселение, но ничего доказать никому не мог – велась общесоюзная линия по «осаживанию» северян. Старые оленеводы поумирали, молодые попали под влияние браконьеров и проходимцев, включая руководящих соискателей «длинного рубля». В поронайском стаде происходило спаивание оленеводов, и доходило до того, что зарплату стали выдавать водкой.

Через год, в 1984-м, маршрут экспедиции сложился так, что мы с Ч. М. Таксами оказались в Смирныховском районе, побывали и в Буюклы. Все, кого мы расспрашивали здесь, рассказывали о многочисленных группах оленей, бродящих вдоль Пороная и у подножья сопок. И у многих оленей – поведение, совершенно не присущее дикому зверю. Рассказ В. В. Субботина, наблюдателя гидрологической станции на Поронае, у бывшего поселка Красный Октябрь, откуда оленеводов переселили под Поронайск:

«Олени встречаются часто. Бродят небольшими группами. Видимо, домашние: подпускают близко, уходят спокойно, шагом. Не так давно видел табун голов в двадцать. Их надо бы собрать, взять под охрану, потому что браконьеры нещадно их бьют». Присутствовавшая при этом жена гидролога добавила: «Они очень близко подпускают, шагов на 40-50, и прежде чем уйти, долго присматриваются».

Из моего разговора с Семеном Егоровичем Ивониным, председателем Смирныховского районного общества охотников:

«На восток от Смирных, если ехать на Орловку, ходит стадо голов в тридцать. В бинокль можно рассмотреть: уши у оленей обрезаны. Так ороки метят своих оленей».

– Когда вы видели это?

«Где-то в середине января этого года. Подпустили метров на тридцать. А всего в районе, по неполным данным, порядка 1,5 тысячи оленей».

– Почему «по неполным»?

«Полного подсчета никогда не делалось. Просто не хватает сил и времени. Могу только сказать совершенно точно, что поголовье растет, несмотря на браконьерство».

– Можно ли отличить дикого оленя от одичавшего домашнего?

«Конечно. Дикий более рослый, у него могучая стать, горделивый вид... Отличить одного от другого для охотника не проблема».

– Есть ли в районе дикие олени?

«Есть, но они близко к людям и жилью не подходят. Дикарь – животное осторожное, приблизиться к нему – задача очень трудная. Другое дело – домашний олень разной степени одичания.»

– Значит, есть несколько степеней?

«В последнее десятилетие хозяйство, как вы знаете, пришло в упадок».

– Почему?

«Коротко говоря – довели до ручки. После того, как умер последний знающий, старой закалки оленевод, бригадир Андрей Давыдов (винокуровские-то старики еще раньше поумирали) в стаде никакой работы не велось: ни племенной работы, ни кастрации; стадо дичало, от него откалывались табунки, мешались с дикарями. Тогда начали стрелять всех без разбора, а стадо разбредалось. Вот отсюда и несколько степеней».

– А как вы считаете, могло погибнуть совхозное стадо – все или в большинстве – от тайфуна в 1981 году?

«Это глупость. Для того, кто мало-мальски разбирается, это анекдот. Мало, что ли, тайфунов пережили сахалинские олени? Нет, это совершенно невозможно. Другой вопрос – сколько вообще голов оставалось перед тайфуном...»

– А сколько, как вы думаете?

«Голов 500, думаю, было. Я ведь здесь давно, с 1946 года. В 1980-1981-м часто бывал у пастухов. Оленей-то повидал...»

– А много ли сохранилось после тайфуна?

«Думаю, большая часть сохранилась. В прошлом году, например, в один день 300 голов видели. Ходят табунами по 20-30».

– Как считаете, реальное это дело – возродить стадо?

«Задача, конечно, трудная. Но реальная. Начинать нужно с кораля. Отбили оленят – важенки сами придут. А раз придут важенки – придут и самцы. Другое дело – верховые олени. Их надо готовить с малолетства, взрослого оленя к седлу не приучишь».

Все эти данные я собирал, поскольку мне нужен был как можно более широкий круг очевидцев, и желательно со стороны, незаинтересованных и объективных. Но в общих чертах все уже было не в новость, всё описывал Мицигаро Ямакава и подтверждали другие бывшие пастухи. Вот как было дело с тайфуном, по словам Мицигаро:

«...После тайфуна прилетела комиссия – будто по заказу тайфун был – и нет оленей. А где же их увидишь, они летом-то в ельниках, сверху не разглядеть сквозь хвою. От наводнения вряд ли хоть десяток голов пострадал, они животные умные, тайфун раньше метеослужбы учуяли. Только дураки могли поверить, что стадо в тайфуне погибло».

И верно: представьте, что погибло полтысячи оленей, ну даже две сотни – сколько трупов должно быть разбросано по долине и вынесено в залив? А никто трупов не видел.

Я спрашивал Мицигаро:

– Как ты считаешь, чтó нужно, чтобы восстановить стадо?

«Ну, надо прежде всего взять голов пятьдесят с Вала. Без этого нельзя. Во-первых, нужна свежая кровь, во-вторых, местные олени разбрелись, отвыкли от стадной жизни. Нужны стадные вожаки. Эти 50 голов надо пригнать к гону, чтобы были новые хоры. Конечно, кораль надо. После гона выпускаем важенок из кораля. Идем за стадом и не допускаем, чтобы оно разбрелось и чтобы дикари не прибивались. Весной отелятся – привязать телят. Вот вся работа для начала. Конечно, нужны палатки, инструмент, оружие, провизия. Все это надо тащить в тайгу на себе, если не помогут вертолетом или вездеходом. Но всё можно сделать, было бы решение о восстановлении стада».

– Сколько здесь ребят, которые бы точно согласились пойти опять в пастухи? Всерьез, чтобы точно толк был, а не пьянка?

Мицигаро и Владислав Анаф, его друг, стали загибать пальцы. Вышло человек восемь. Это те, что и сами пойдут, и жены с детьми с ними отправятся. Здраво рассуждая, вполне достаточно для начала, если еще толковый и честный администратор и содействие местных и областных властей. То есть действительно дело реальное, но... не в условиях начинавшейся перестройки.

Фото автора
Олени на водопое

А бывшие оленеводы, воодушевленные воспоминаниями, мечтами и надеждами, прямо-таки наседали на меня. Мицигаро просил, чтобы я постарался, походатайствовал перед Ч. М. Таксами («Мы на него очень надеемся» – объяснил он), чтобы приехала комиссия, «но не с области, а из Москвы», проверила и убедилась, что все так, как они рассказывают, и что стадо можно восстановить, что это нетрудно, а пользы будет много, «и все ороки и эвенки воспрянут духом и поверят, что справедливость есть, что о них действительно заботятся». Лучше всего, объясняли они, сделать осмотр с вертолета в январе, когда олени в большое стадо сбиваются.

Однако справедливости уже не было, а была перестройка. Даже в статье, которую мы с Ч. М. Таксами опубликовали в «Литературной газете» 14, упоминания о поронайском стаде исчезли. Я понимаю московских коллег: напечатай – такой шум поднимется! По идее, подобная статья – сигнал для партийных и контролирующих органов, включая прокуратуру. Но эти органы почешутся или нет, еще вопрос, а «герои» публикации тотчас сработают на опережение, и непременно найдется у них высокое покровительство, да не в Южно-Сахалинске, а в самой Москве, так высоко, что и представить трудно. И попробуй тогда докажи... Как бы то ни было, мне история с погубленным поронайским стадом и сгубленными судьбами людей не дает покоя до сих пор. Однажды я спросил Мицигаро, не лучше ли здешним оленеводам перебраться в Вал. К моему удивлению, он ответил, что местные ороки в Вал не поедут, а эвенки тем более. И снова появился загадочный сюжет с кулаком Винокуровым. Я спросил, почему не поедут.

«Фамилии у нас японские, а там русские. Из этого ничего хорошего не выйдет, одна вражда, вплоть до крови».

Я не поверил. Он стал объяснять:

«Когда Винокуров перегнал стадо с севера на японскую сторону, с ним перешли Давыдовы и другие эвенки. Ну, а те, у кого японские фамилии, – те здесь и жили. На севере была крупная ссора, и тех, которые ушли с Винокуровым, с тех пор называют предателями, а к нам, которые с японскими фамилиями, относятся так же».

Я спросил, застал ли Мицигаро стариков винокуровской школы. И выяснилось, что среди них были не только эвенки, но и ороки тоже. Например, Владимиров Василий Иванович был эвенк, а Дмитриев – тот был орок. Еще был эвенк Александр Давыдов. А его старший сын, Андрей Давыдов, стал звеньевым.

* * *

Таковы лишь отдельные разрозненные штрихи из моей практики среди оленеводов северной и южной групп. Из них видно, что деградация некогда крепкой отрасли, основанной на многовековых традициях ороков, начиналась еще тогда, в 1980-е. И уже тогда главным, смертельным врагом оленей и оленеводов был «нефтегаз». Но теперь положение еще хуже, неизмеримо хуже, предельно трагическое, так что гадать приходится не о том, выживут ли оленеводы и их олени, а о том, вымрут ли первыми оленеводы, или олени, и какие из них вперед – дикие или домашние.


Вместо постскриптума

Они уходят. Люди Тамары Королевой

Фото автора
Автор Тамара Королева: «Мы уходим»
Фото автора
Автор Тамара Королева: «Портрет Ямакава Чиеко»

«Особое место в творчестве Тамары Королевой занимают коренные народы Севера Сахалина. Еще в детстве Тому всегда тянуло в зал народностей Севера в областном краеведческом музее. Таинственные, загадочные судьбы айнов, ороков (или уйльта), нивхов, уклад их жизни, притягивающие взгляд красивейшие орнаменты, вышивки на традиционных одеждах – все это впечатляло будущую художницу. А когда Тамара с мужем приехали в Поронайск, судьба сделала ей подарок в виде знакомства с бабушками уйльта, живущими здесь очень давно».

В материале использованы фото: skr.su, aborigen.rybolov, sakhalin.info, sakhscape.ru, а также из архива автора.


От редакции «Сахалин P.S.»:

Перепечатка данных материалов без ссылки на издание не допускается. Любое их использование возможно только при наличии гиперссылки на http://sakhalin-ps.ru. При полной перепечатке статьи не допускается внесение в текст изменений, сокращений и дополнений с изменением заголовка, сопровождение предисловием, послесловием или какими бы то ни было пояснениями.

comments powered by HyperComments