7 мая 2016

Наступит ли «похмелье»?

Исторический дайджест


Гость журнала - сахалинский журналист, публицист, экономист Борис Сухинин. Он вовлекает читателя в водоворот исторических событий, пытаясь найти ответы на сложные вопросы: кто мы такие, что с нами происходит, куда идем, и кто несет за это ответственность. Подобные материалы часто не вписываются в формат газетных и журнальных полос, но в нашей постоянной рубрике «Мнение» это возможно. Благодарим автора за выбор.
Борис Сухинин

Где та национальная идея, которая сцементировала бы наше общество? Мучительно больно мы ищем ответы на поставленные сегодняшней жизнью вопросы и так же мучительно больно не находим ответов. Нас постоянно разделяет и заносит на крайние полюса, и при всем при этом постоянно обращаемся к прошлому, безвозвратно ушедшему времени – времени бесчисленно наполненном историческими фактами, событиями, потрясениями…

Существующее положение в историческом плане можно разделить на два течения, которые объединяют две полярные точки зрения. Одни утверждают, что большой ущерб России принесла революция, без которой можно было обойтись, прекрасно, мирно превращаясь эволюционным путем в высокоразвитое интеллектуальное государство. Они утверждают, что революция (по В.И. Ленину - переворот) была превознесена, культивирована злыми гениями извне, стараются доказать случайный характер и напрочь отрицают историческое развитие страны на протяжении последнего тысячелетия. Все это порождает в умах людей сомнения в правильности Октябрьского переворота 1917 года.

Другие стоят на позиции осознанной необходимости произошедших революционных преобразований, основанных на кристально чистых идеях “железных батальонов пролетариата”.

Страдания же, которые перенесла Россия, они объясняют исключительно действиями одного человека, и как ни странно, такие события, как рост преступности, коррупция, взяточничество, рост заболеваемости туберкулезом, венерическими заболеваниями, разрушение всего отраслевого промышленного потенциала и т. д. относят на счет человека, которого нет на этом свете без малого 100 лет.

И вновь задаемся вопросом: могла ли такая страна как Россия обойтись без революционного переворота?

Изучая исторический опыт развития человечества, не находишь ни одной страны в сегодняшних границах, которая бы обошлась без потрясений, носящих тот или иной характер.

“Ни объективных, ни субъективных условий для мирного разрешения общественных противоречий в России практически не было”, – читаем мы у академика Ю. В. Емельянова в книге “Заметки о Бухарине”, и далее: “Не говоря уже о крайних контрастах в условиях жизни, надо иметь в виду, что ни правящие классы страны, ни ее трудящиеся не имели опыта разрешения конфликтов путем реформ и компромиссов”.

Экскурс в историю показывает, что на рубеже IX–X веков сложился союз славянских племен на Днепре, ставшей впоследствии основой русской государственности.

“В 988 году крещение Руси великим князем Киевским Владимиром ознаменовало собой рождение Русской Державы – централизованной, объединенной общей верой, общими святынями, общим пониманием целей и смысла человеческого бытия.

В 1054 году христианский мир испытал страшное потрясение от вселенской полноты Православной церкви, отпал католический Запад, прельстившись суетой и обманчивой славой мирского величия. Русь сохранила верность Православию, презрев политические выгоды и соблазны ради подвижнических трудов и даров церковной благодати” - говорил в своих выступлениях Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоан, в миру Иван Матвеевич Снычёв, и далее: “С этого момента берет начало, не прекращаясь, по сию пору война против России. Русскому народу пришлось воевать без конца. Уже с 1055 года по 1462 год историки насчитывают 245 известий о нашествиях на Русь и внешних столкновениях.

С 1240 по 1462 год почти не одного года не обошлось без войны. Из 537 лет, прошедших со времени битвы на Куликовом поле до момента окончания второй мировой войны, Россия провела в боях 334 года. За это время 134 года ей пришлось воевать против различных антирусских коалиций и союзов, причем одну войну она вела с девятью врагами сразу, две с пятью, двадцать пять раз пришлось воевать против трех и тридцать семь – против двух противников”.

Таким образом, постоянные войны требовали укрепления централизованной, военизированной монархии и убивали традицию народного вече и выборности правителей. Неблагоприятные внешние условия развивали в народе чувство патриотизма, но одновременно укрепляли костеневшие институты самодержавия, наиболее жесткие формы классового угнетения. Несмотря на высокоразвитую крестьянскую культуру труда, быта и духовной жизни, несмотря на то, что русская культура и наука по праву завоевали всемирное признание наряду с греческим эллинизмом, европейским ренессансом, консервация общественных институтов привела к отставанию России от ряда стран в развитии промышленности и сельского хозяйства, науки и техники. Таланты и способности получали ограниченное применение, что было связано с постоянной военной угрозой и с ограниченным выбором в профессиональной специализации в условиях господства крепостных отношений. Об этих очевидных вещах, пишет далее Ю. Емельянов, “приходится напоминать, так как неоправданное пренебрежение к достижениям национальной культуры России породило крайнее проявление защитной реакции и уверенности в том, что никакого отставания страны не было”.

В таких условиях позитивные качества народа как терпение и патриотизм превращались в покорность, такие положительные стороны русского дворянства, как широта ума, культурных интересов и духовных запасов оборачивалась беспомощной непрактичностью.

Отставание России ее правящий класс стремился и стремиться преодолевать не путем органического соединения передового зарубежного опыта с национальной культурой и народной традицией, а попытками навязать России зарубежные институты, не заботясь об их соответствии иной среде. В результате импортированные предметы и люди, идеи и порядки не находят применения или же приобретают откровенно паразитическую форму существования, разрушая общество и его культуру.

Столь необходимые поиски особого пути развития страны не привели к выработке органической связи самобытности России с требованиями прогресса.

Сознание отставания от Запада и неумение понять ценность отечественной культуры рождает раздвоенность чувств верхов с их преклонением перед заграницей и презрением к своей стране, высокомерным невниманием к действительным достижениям других стран.

Это приводит к усилению изоляции народа от передовой техники и быта воспринимающихся как явление другого мира.

Но не только внешняя, но внутренняя изоляция городской культуры от деревенской, жизни верхов от жизни низов исключала возможность для нормального человеческого общения, а не только социального диалога.

Отсутствие не только институтов, но и сложившейся традиции поиска взаимоприемлемых решений для противоборствующих сторон неизбежно придавало социальным конфликтам самые крайние и жестокие формы.

Из истории мы знаем про бесчеловечное отношение помещиков с крестьянами, жесткость царских властей при подавлении крестьянских восстаний. И лишь недавно поставлен вопрос о том, как мало нам известно о жестокости крестьян во время выступления против помещиков.

Практика иного пути решения социальных конфликтов, кроме беспрекословного подчинения хозяевам или бунта против них, существовала в России лишь в виде недолгой и небогатой традиции неглубоких верхушечных реформ, осуществлявшихся не только без участия народных масс, но и широкого обсуждения их среди правящего класса.

Для реформ, спускаемых сверху, были характерны и многолетние затяжки в подготовке проектов (проект реформы крепостного права начали готовить еще при Николае I), и необоснованность их, и активное сопротивление самым осторожным и благоверным предложениям. Традиция царских манифестов, начиная с Указа “О вольных хлебопашцах” 1803 года, привела с большим опозданием к представлению ограниченного объема прав различным слоям общества и учреждению ряда правовых институтов с довольно незначительными полномочиями. Только революция 1905 года вынудила правительство пойти на конституционную и аграрную реформы, которые сопровождались репрессиями и казнями. Лишь с января 1905 года по апрель 1906 года было расстреляно, повешено и убито 14 тысяч человек, в тюрьмы брошено 75 тысяч человек (“Советская историческая энциклопедия”, Т 13. – М.: Политиздат, стр. 563-564).

В 1907-1909 годах царские власти осудили 26 тысяч человек, к смертной казни было приговорено 5086 человек. В 1909 году в тюрьмах находилось 170 тысяч политических заключённых.

Столыпинская земельная реформа (около 3 миллионов крестьян переселили на новые земли на восток страны) пришла слишком поздно, чтобы вывести Россию по мирному пути, так как она не имела широкой поддержки в стране. К тому же, почти, насильное переселение крестьян привело их к еще большей озлобленности против существующего порядка.

Для справки: из 3 миллионов крестьян немногим более 1 миллиона вернулось на малую родину, около миллиона умерли и 1 миллион остался на новых землях.

Предреволюционное развитие государства по Ю. Емельянову характеризовалось противоречивыми тенденциями. Одновременно с ростом отечественной промышленности, укреплением позиций России на мировом рынке, происходило проникновение в экономику страны иностранного капитала, заинтересованного в превращении России в сырьевой придаток зарубежных фирм, а также обострение конкурентной борьбы на рынках и политического соперничества на международной арене.

Стремление внешних соперников России использовать противоречие общества для ослабления позиций быстро растущего конкурента во многом определило планы разжигания моровой войны и внутренней дестабилизации страны. Ослаблению государства в грядущих внутренних и внешних потрясениях во многом способствовала негибкость в переустройстве ее общественных структур.

Все это сказалось на положении России в годы Империалистической войны. Терпя неудачи в борьбе один на один с превосходящим противником, Россия оказалась в тяжелом положении. Причины этих неудач коренились все еще в промышленной и военно-технической отсталости страны, в неприспособленности организовать снабжение армии, слабости военного руководства, а также в своекорыстном поведении союзников.

Ясно, однако, что основными были тут причины не технические, а социальные. Захватническая грабительская война была глубоко чужда трудовому народу России, ее рабочим и крестьянам. Они еще шли под огонь, будучи обманутыми или принужденными к тому, что постоянно все более и более ясно начинали понимать суть происходящего: их кровью и страданиями, миллионными жертвами оплачивалось торжество буржуазии, как русской, так и зарубежной. Прозрение приходило медленно, но неотвратимо.

Если посмотреть русскую периодическую печать 1915 года, прочитать стенограммы тогдашних заседаний Государственной Думы (об этом тоже пишут в своих мемуарах генерал Н.Н. Брусилов, маршал СССР Г.Р. Малиновский), то прежде всего бросается в глаза одна тема: нехватка боеприпасов, в основном снарядов. Армия стонала и молила: “Снарядов, снарядов, снарядов!.. немцы засыпают нас, а мы не отвечаем!..”

Так лето 1915 года вошло в историю как период полной беспомощности военного и политического руководства России в деле снабжения армии.

Но на самом деле все обстояло несколько сложнее: ведь снаряды-то были!

Генерал А.А. Маниковский, ведавший боевым снаряжением русской армии в годы войны, в своем двухтомном труде делает примечательный вывод, основанный на сухом языке чисел, и не только.

“Итак, за пять месяцев войны в 1914 году русские трехдюймовые пушки израсходовали 2,3 миллиона снарядов, а довоенный запас составлял 6,3 миллиона, да изготовлено снарядов в августе-декабре 1914 года было еще 616 тысяч. Так что русская армия вступала в 1915 год с запасами более, чем в 4,5 миллиона трехдюймовых выстрелов (орудие такого калибра было основным в тогдашней армии). В 1915 году всего таких снарядов в России произвели более 10 миллионов, да еще 1,2 миллиона было закуплено за рубежом. Итого получается до 16 миллионов. За пять месяцев отступлений (май-сентябрь 1915 года) русская артиллерия расстреляла немногим более 4-х миллионов трехдюймовых снарядов. Куда же девались все остальные?! ”

Можно, конечно, свалить на бесхозяйственность, неорганизованность, царившие в тылу, на неспособность чиновников справиться со своими задачами, на падение дисциплины в армии, когда солдаты, которым были чужды интересы войны, не берегли винтовки и патроны, продавали свое обмундирование и сапоги, меняли их на колбасу и самогон.

Кстати, о сапогах. Как много и красочно было написано в тогдашней прессе о “босоногом воине”! Но факты говорят: в годы войны на фронт было отправлено более 86 миллионов пар сапог и ботинок наряду с другим обмундированием! Поскольку в армию за этот период было призвано чуть более 15 миллионов человек, становится ясным: такую прорву обуви они износить не могли. Куда же обувь исчезала?

В тех же мемуарах Брусилов отмечает, что это происходило не потому, что сапог было мало, а ”вследствие непорядков в тылу: чуть ли не все население России ходило в солдатских сапогах, и большая часть прибывших на фронт людей продавали свои сапоги по дороге обывателям, часто за бесценок, и на фронте получали новые. Такую денежную операцию некоторые искусники умудрялись проводить по два-три раза. То же самое происходило и с одеждой, которую, не стесняясь, продавали, и, зачастую, солдаты, отправленные из тыла вполне снаряженными и отлично одетыми, обутыми, на фронт приходили голыми”.

Итак, сапоги были, только до фронта они не доходили, разворовывались, А снаряды? Их-то на толкучке не продашь и не обменяешь на самогон… Куда же девались снаряды?!

В книге профессора Н.Н. Яковлева “1 августа 1914 года” после обстоятельного, беспристрастного анализа делается неожиданный вывод: “кто-то заинтересован в том, чтобы императорская армия терпела поражение из-за нехватки снарядов, в то время как, тыловые склады забивались ими до предела”. Яковлев приходит к выводу, что это: “было делом рук противников самодержавия в самой верхушке русской буржуазии, домогавшейся полной и безраздельной власти”.

”Кричавшие на всех углах о своем патриотизме, представителям верхушки буржуазии не было никакого дела до гибели солдат, они придерживались лозунга: “Чем хуже, тем лучше”, - лучше для узкоклассовых интересов космополитического капитала.

Именно с лета 1915 года буржуазные дельцы в Государственной Думе и вне ее решили, что пробил их час в борьбе за власть с царизмом.

Разваливая снабжение русской армии, петербуржские банкиры и биржевики хотели тем самым свалить царизм (пусть ценой бессмысленной гибели тысяч русских солдат!), но для чего? Прикрываясь либеральной словесностью, политиканы стремились лишь к одному: самим заменить свергнутого самодержца, а точнее поставить во главе России своих приказчиков.

Ну а российская общественная мысль в это время искала решение насущных проблем либо в практических малых делах, либо в крайнем радикализме, который вел к самым жестоким формам борьбы, включая индивидуальный террор в канун событий 1917 года.

Популярность этих способов борьбы привела к тому, что партия эсеров, постоянно практиковавшая террор в качестве своего метода, получила 38 процентов голосов, поданных в Учредительное собрание в ноябре 1917 года, опередив все другие партии” (Дж. Хоу ”Как осуществляется руководство в Советском Союзе”).

Партия РСДРП, выступавшая за последовательные революционные преобразования, разработанной научной теории, постоянно испытывала влияние крайних форм нигилистической и террористической идеологии.

Кризис 1917 года показал полную несостоятельность буржуазно-реформистских партий обеспечить руководство страной.

Английский писатель У.С. Моэм, работавший в английской разведке в 1914-1918 годы, прибывший в России в августе 1917 года с большой суммой денег и заданием предотвратить захват власти большевиками, к удивлению обнаружил ”отсутствие воли и желания что-либо делать, даже элементарную необязательность среди каких-либо сил, на на которые можно было опереться антибольшевистскому заговору. Уважение у Моэма вызывал лишь правый эсер и террорист Борис Савенков, которого вряд ли можно было считать сторонником демократии и мирных социальных реформ” (У.С. Моэм “Подведение итогов” Лондон, 1978, У.С. Моэм “Лезвие бритвы”. Нью-Йорк-Лондон,1956).

Огромные трудности, с которыми столкнулся В.И. Ленин в руководстве страной, были связаны с сопротивлением как со стороны большевиков, так и со стороны контрреволюционеров.

Вряд ли такая историческая обстановка позволяла надеяться на возможность мирного исхода при решении проблем вывода из кризиса страны.

Исходя из закономерного возмущения разорения родной земли за годы социальных потрясений, лица, отрицающие неизбежность немирной революции, не только игнорируют историческую реальность, но принижают значение подвига народа, осуществившего великие преобразования. Идеализация дореволюционной жизни закрывает им глаза на тогдашние крайние проявления неравенства, несправедливости, нужды масс и хозяйственной отсталости страны.

Характерными чертами такого своеобразного утопизма является ориентация на идеал дореволюционного мелкого частного хозяйства (а не на современные предприятия), преувеличение материальных стимулов (а не сочетание моральных и материальных стимулов, характерных для современного, будь то западного или российского производства), игнорирование роли плана и государства (а не признание важной роли государства, в том числе правительственного программирования в развитии современной экономики).

Идеализация дореволюционного прошлого способствует к возвращению к архаическим формам буржуазной политической активности. Современная политическая жизнь подавляющего большинства стран Запада концентрируется вокруг 2-4 крупных политических партий.

Для “утопистов” в нашей стране типично тяготение к тем временам слаборазвитой буржуазной демократии в России, когда любой город 1917-1918 годов был полем деятельности огромного числа мелких политических формирований.

Вот как описывал А.Н. Толстой в романе “Хмурое утро” политическую жизнь города Екатеринославля: “Петлюровские власти, объявившие себя республиканско-демократичными, барахтались среди всевозможных комитетов: боротьбистов, социалистов, сионистов, анархистов, националистов, учредиловцев, эсеров, энесов, пепеэсов, умеренных, средних, с платформой и без платформы; все эти дармоеды требовали легализации, помещений, денег и угрожали лишением общественного доверия. Окончательную путаницу вносила городская дума, где сидел Паприкаки младший (Паприкаки старший, более умный, бежал к Деникину). Дума проводила политику параллельной власти и даже настаивала на учреждении отдельного полка, - по петлюровски - куреня, - имени покойного городского головы Хаима Соломоновича Гистория”.

В то время когда программы современных политических партий Запада соединяют требования защиты национальных интересов с проведением межгосударственной интернациональной политики, некоторые силы, выступающие внутри России, нередко возрождают лозунги национальной обособленности автономий (как это было, например, в Чеченской Республике).

В то время, когда в большинстве стран Запада идеология откровенной неприязни к рабочим – выходцам из других стран, проповедуемая крайне правыми партиями, получают поддержку не более 5%-10% голосов избирателей, поворот к дореволюционному мышлению в нашей стране вызывает значительную массовую поддержку подобных требований, особенно в автономиях.

В своем крайнем виде идеализация дореволюционного прошлого неизбежно приводит к отрицанию своих изначальных мотивов. Борьба за самобытность приводит к полному отрицанию того опыта, который накоплен народами нашего государства в поиске своего пути развития и ориентации на общественные институты, утвердившиеся в других демократических странах.

Неизбежно начинается поиск связей между архаичными формами буржуазного мышления и экономической, политической практикой развитого капитализма, что создает перспективу превращения нашей страны или же ее частей во второстепенные придатки капиталистической экономики, вызывает космополитизацию общественно-политической жизни и культуры.

Осуждение разрушений революцией в своем крайнем виде может превратить дореволюционный идеал в новую разрушительную силу, но на сей раз по отношению к сложившемуся обществу с его культурными и морально-этическими ценностями. Сама революция может стать не только силой разрушения отжившего и вредного, но и здорового и полезного.

Мировая история свидетельствует о том, что великие и благородные цели освободительной революции и создание нового справедливого мира, овладевая массами, зачастую высекали искры, зажигавшие пламя насилия и разрушения. «Исследователи давно отметили противоречивую реакцию сознания на перемены в окружающем мире. На ряде опытов ученые доказали, что чрезмерно большое количество перемен, включая самые радостные, которые испытывает человек, неизбежно ослабляют его иммунитет, ведет к стрессу», - пишет в своей книге Э. Тоффлер, и далее он рекомендует современным людям стараться не менять свои привычки, так как в век бурных изменений человек должен сохранять вокруг себя микромир стабильности, чтобы уберечь физическое и духовное здоровье.

Глубочайшие потрясения, испытываемые обществом в период революционных преобразований отражаются на состоянии мирового сознания, которое зажигается идеей быстрого достижения “тысячелетнего царства” всеобщего счастья, изобилия и братства людей. Проявление этого явления на уровне первобытного общества подробно исследовал английский ученый Питер Уорсли, проанализировав различные мессианские движения в Меланезии с середины XIX века, объединенные так называемым культом Карго. Вступив в контакт с западной цивилизацией, жители островов Новая Гвинея, Фиджи и других стали свидетелями несомненного технического и экономического превосходства пришельцев. Из-за моря пребывали новые и разнообразные товары в кораблях, называемых “Карго” (Cargo ship – грузовое судно).

В соответствии со своим мировоззрением туземцы пытались осмыслить происходящее. Решение было найдено, и к нему вновь и вновь в течении ста лет возвращались то на одном, то на другом острове: у белых пришельцев есть магия “Карго”. Именно с помощью “Карго” создаются необыкновенные товары, по морю движутся мощные суда, а белые могут ничего и не делать и заставлять черных маланезийцев трудиться на себя. Роз “Карго” есть у белых, то оно может стать достоянием и черных. Нередко об этом объявлял какой-нибудь самозваный пророк, назначая при этом день и час когда придет корабль полный разных товаров и доставит жителям острова магию “Карго”. Вот тогда черные маланезийцы не будут больше работать, зато белые европейцы будут трудиться на них.

Слова пророка захватывали воображение туземцев. Теперь население точно знало, когда справедливость будет установлена, а изобилие позволит ему жить безбедно. Вера заставляла людей забрасывать свои поля, забывать своих богов. В ожидании неминуемого прихода корабля люди проводили все дни в песнях и танцах.

И вот наступал роковой день. К удивлению маланезийцев, корабль не прибывал. Если пророк был не окончательно ослеплен своим пророчеством, он переносил срок прибытия судна и благоразумно скрывался. Чаще фанатик становился жертвой разочарования обманутых им людей. Массовое безумие шло на убыль. Постепенно люди возвращались к прозаическим будням. Отвыкшие от привычного трудового ритма, они нелегко включались в работу на заброшенных полях. Восстанавливался привычный ритм семейного и общинного быта племени. Но вера в богов, многие обычаи, о которых они забывали в период ожидания чуда “Карго”, исчезали навсегда из их жизни. Пережив опьянение верой в немедленный приход тысячелетнего царства, люди тяжело, словно с пьяного похмелья, вступали в новую цивилизацию, уже зная, что за достижение ее чудес надо много работать.

Проводя параллели с другими подобными культами в различные исторические времена и в различных странах мира, Питер Уорсли отмечает, что в ожидании прихода тысячелетнего царства люди способны совершать иррациональные коллективные действия, ведущие к своей гибели. Уповая на золотой век, люди нередко уничтожали свой скот, урожаи, средства к существованию. “В XIX южные племена банту вымирали из-за того, что в ответ на обращение к ним пророка перерезали весь скот и уничтожили весь урожай. В начале XX века гренландские экскимосы так уверовали в скорое наступление золотого века, что перестали охотиться и съели все свои продовольственные запасы” (Питер Уорсли. Когда протрубит труба. Исследование культов Карго в Мелонезии. - М.: 1963 г.).

“Порой пророки требовали искупительных жертв. На острове Крит в V веке н.э. группа евреев бросилась в море, одержимая милленаристского исступления (идеология “тысячелетнего царства” получила название милленаризм). В Гвиане 400 индейцев перерезали друг друга, надеясь вторично родиться в облике белокожих людей”.

Милленаристические верования характерны не только для первобытного общества. Возникновение христианских сект “Адвентисты седьмого дня”, “Свидетели Иеговы” и других связано с верой в точный срок пришествия тысячелетнего царства, вычисленного с помощью “анализа” Библии. Милленаризм выходит далеко за пределы религиозного мышления. Ожидание быстрого прихода изобилия и равенства проявляется в различных формах политической и культурной деятельности людей. Влияние милленаристских идей на массовое сознание, несомненно, чувствовалось в движении “великого скачка” и “культурной революции” в Китае.

Послесловие

Милленаристские идеи присутствуют и в наше время. В конце 90-х годов прошлого века в США произошло массовое самоубийство членов одной из религиозных сект. Эти же идеи поселились в умах и сердцах россиян, связанных с экономическим чудом - освоением нефтегазовых проектов Сибири и Дальнего Востока и других проектов добычи полезных ископаемых. Проектов, востребованных мировой промышленностью, за счёт которых небольшая часть населения купается в роскоши, а другая, примкнувшая к ним часть (примерно 30% населения), кормящаяся за счёт относительно больших кусков пирога со стола олигархов, - просто довольствуется своей жизнью, поскольку другого они никогда не видели и не ведали.

comments powered by HyperComments